В январе 2004 года к 60-летию освобождения Ленинграда от вражеской блокады журнал «Нева» опубликовал воспоминания о блокадном Ораниенбауме, автор Владимир Фёдорович Ступин, житель города Ломоносов. Владимир Ступин – из тех ребят, что в годы войны учились в парковской школе, размещённой в Ораниенбауме (ныне город Ломоносов) в Картинном доме возле Нижнего сада. В сравнении с большинством учеников блокадной поры, Владимир был постарше и мог объективно анализировать и оценивать события, очевидцем и участником которых ему довелось стать.
Наш город Ораниенбаум не был взят гитлеровцами, и мы не испытали горечи фашистского порабощения, как жители остальной, оккупированной территории Ленинградской области. Но всё остальное – голод, потери родных, бомбёжки и обстрелы – познали в полной мере. До войны Ораниенбаум был весёлым деревянным городком с населением в 40 тысяч человек, щедро пополняемым каждое лето за счёт туристов и дачников. У нас ведь есть на что посмотреть: великолепный парк с прудами и водопадами, лодочная станция, Меншиковский дворец, Китайский дворец, дворец Петра III. Рядом – Кронштадт, город всегда был полон моряками и лётчиками.
22 июня началась война. В тот же день в небе появился самолёт-разведчик из Финляндии. С берега залива по нему стреляли зенитки. Рядом с «юнкерсом» вспыхивали белые кучки дыма, но самолёту удалось уйти. Спустя несколько дней над Петергофом был сбит «мессершмитт». Лётчик выпрыгнул с парашютом и попал в плен. Помню, как шестеро бойцов в ботинках с обмотками вели от Красного пруда к военкомату гордо вышагивающего парашютиста в чёрном комбинезоне, с железным крестом на груди. Мы, двенадцать мальчишек, бежали следом, ещё не испытывая ненависти к немцу.
Война разгоралась. К 3 июля, когда по радио прозвучала речь Сталина, немцы уже захватили Белоруссию и вступили на Украину. Мужчин в городе (Ораниенбауме) поубавилось: большинство (11 тысяч человек) призвали в армию. Ушёл на фронт и мой отец. Жителям выдали продуктовые карточки. Вначале взрослые получали по 600 граммов хлеба, дети – по 400, но с каждым месяцем нормы уменьшались.
Начались бомбёжки и обстрелы: вначале по 3-4 раза в день, потом до десяти. Бомбили в основном порт и аэродром. Над объектами в порту Ораниенбаума и Кронштадтом повисли аэростаты – заграждение от пикирующих бомбардировщиков «Ю-87». 10 сентября Ораниенбаум впервые обстреляли ночью. На улице Рубакина снаряд попал в дом напротив рынка, отбил угол. Немцы взяли Гостилицы( деревня в Ораниенбаумском уезде, ныне Ломоносовский район). 16 сентября они прорвались к Финскому заливу между Стрельной и Володарской. Сухопутная связь с Ленинградом прервалась. 20-21 сентября «юнкерсы» группами до 200 самолётов беспрерывно бомбили Кронштадт. От Кронштадта до Ораниенбаума всего 5 км. По суше немцы находились от нас в четырёх километрах и обстреливали в любое время суток. Я как-то подсчитал, что не меньше одиннадцати раз оказывался на волосок от смерти. Первое время и падать-то не умел: все пригибался. А падать надо ничком – в землю вжиматься. Если прямого попадания не случится, осколки над тобой пролетят.
Линия фронта проходила совсем рядом с городом. С нашей стороны – простые окопы. У немцев – ходы сообщения, прикрытые железными щитами, защищающими от снайперских пуль. Нейтральная полоса – примерно 300 метров.
В октябре произошло третье снижение продуктовых норм. В месяц на человека получали по 200 гр. крупы и 200 гр. сахарного песку. В домах быстро исчезали запасы еды. Мы жили в жактовской квартире на Красноармейской улице, имели за домом единственную грядку 10-1,5 м, где летом сажали зелень. Какие уж тут запасы…
В ноябре хлебный паёк уменьшился до 125 гр., а с 1 по 12 декабря жители Ораниенбаума получали всего 75 гр. хлеба в день. Получишь, положишь в рот – вот и вся трапеза… Совсем бы, наверное, не ходили, если б не сосновые иголки: хвойным настоем население спасалось от цинги. Должно быть, он всё же помог: мы как-то дотянули до весны. Впоследствии очень долго, наверное, лет шесть, я не выносил соснового запаха – так он опротивел за время голодухи. Голод превратил и детей в маленьких старичков, бледных, сморщенных. Неотступно преследовала мысль: «Неужели настанет такой момент, что можно будет хлебом наесться?»
Жители разрушенных домов и самые ослабленные поселились в церкви св. Михаила, где их собралось 595 человек. Прятались от бомб и снарядов в подвале, по очереди ходили за водой, примечали каждого нового человека в городе: с наступлением голода появились случаи людоедства. Рынок продолжал работать. При полном отсутствии мяса там нередко продавали котлеты. Оставалось только догадываться, из чего они приготовлены. С каждым днём от голода умирало всё больше людей. Идёт человек – упал. Второй идёт за ним, обшарит, отберёт карточку и упадёт сам. У живых не было сил хоронить мёртвых. Трупы просто свозили в Красную Слободу, что за Меншиковским дворцом, и сваливали в кучу.
С конца декабря начала действовать Ладожская дорога жизни. От нас эвакуация шла по льду Финского залива на Лисий Нос, оттуда через Ленинград к Ладоге. Часто машины попадали под обстрел и уходили под лёд. Так погиб вице-адмирал Дрозд.
Весной пошла трава, стало полегче. Из крапивы варили щи, из лебеды и опилок пекли лепёшки. Кое-кто, как наши соседки Лебедева и Бабаева, сохранил скотину. Меня наняли пасти 6 коров. Первую неделю я и подходить к ним боялся, а потом обвык и попробовал сесть на быка. Он как подбросит – я через голову перелетел. Со временем мы привыкли друг к другу, и я уже спокойно ездил верхом на телёнке. Еду впереди, выбираю траву пожирнее, а за мной – «стадо». Ноги, правда, сильно натирал. Зато и получал за каждую корову по пол-литра молока и 100 граммов хлеба, так что летом мы уже так не голодали. Подкармливал и залив. Рыба шла на нерест к Кронштадту, мы с ребятами ловили её с пристани сачками для бабочек. В удачные дни приносил домой и по два, и по три кило.
Летом по всему Ораниенбауму появились огороды. Даже в парке у Катальной горки на 700-метровом поле росла морковка. Наш огород был в Кукушкине. Немцы – в 5 километрах, стреляют. Страшновато, но голодная зима ещё страшней.
С октября 1942 года возобновились занятия в школе. Но не на горе, на улице Ленина, где я до войны закончил два класса, а в Картинном доме Нижнего парка – старинном здании с добротными стенами и надёжным подвалом, где мы пережидали бомбёжки и обстрелы. Однажды в парке, между Меншиковским дворцом и школой, упала тонная бомба, но подвал уцелел. Стекла в школе все вылетели, окна пришлось забить фанерой. Электричество большей частью было – его подавали с морской базы.
В. СТУПИН, журнал «Нева», 2004, №1. Фото из открытых источнков.
Продолжение в следующем номере.
Владимир Фёдорович Ступин был первым председателем совета ветеранов блокадной школы, созданного в 1976 году. В 1995 году тот совет возглавил Виктор Григорьевич Серебряков. С 1980 года В.Ф. Ступин жил по соседству – в доме № 16/12 по улице Победы. Мама моя (Галина Викторовна Бардышева, 1932-2003), тоже из блокадных учеников, знала Вольку Ступина с 1942 года – как мальчишку с репутацией грубияна и хулигана, да и он сам часто бравировал тем с явным удовольствием… Вероятно, публикации воспоминаний В.Ф.Ступина в «Неве» способствовал наш писатель-краевед Юрий Николаевич Калинин, сотрудничавший с этим журналом в начале 2000-х годов. В материалах Владимира Ступина есть некоторые неточности. Вот, например, фраза: «До войны Ораниенбаум был весёлым деревянным городком с населением в 40 тысяч человек, щедро пополняемым каждое лето за счёт туристов и дачников» – вызывает сомнения и число жителей, и множественность летних приезжих в «закрытом» городе. А «улица Ленина», где школа (номер 4), где Владимир обучался до войны – это Ленинская улица (дом 4 на Манежном спуске). Не ясно, что за «семёновские» дома на улице Свердлова – вероятно, это «городок» 147-го пехотного Самарского полка, хотя упомянутый автором дом № 10 до революции принадлежал купцам Степановым и не имел отношения к полковому «городку»… Как бы то ни было, воспоминания Владимира Фёдоровича Ступина ошеломляют честностью и поражают откровенностью. И все годы, минувшие с даты публикации, воспоминания В.Ф. Ступина остаются вне поля зрения тех, кто в новейшие времена пишет пафосные статьи и книги о блокадном Ораниенбауме. Причина понятна: Владимир Фёдорович запомнил и описал не только героическое житие, но и страшную обыденность блокадных лет.
О. Бардышева.
